Главная > литература > Глава 5. ДОРОГИ ПРОШЛЫХ ЛЕТ.

Глава 5. ДОРОГИ ПРОШЛЫХ ЛЕТ.

Эти два дня тянулись для Джека отвратительно медленно. Он сдерживал свое нетерпение, наблюдая за собой и исследуя тело, мозг и сознание всеми возможными способами. Наконец, он признал, что путешествие в глубины времен не принесло ему вреда.
Он повторил свой эксперимент, перенеся ужас падения и мучительное возвращение в реальность. Покончив с необходимыми мероприятиями, Джек стал не спеша записывать свои впечатления, подолгу останавливаясь и своим нынешним сознанием мысленно возвращаясь к событиям немыслимой древности.
«… За Владимиром начинался болотистый край. Маленькие ручейки и речушки, изрядно попетляв по равнине, за многие века оставили озера и старицы, которые заросли тиной и ряской, наполнились вонючей жижей. Обоз прошел по краю страшных Юрьевских топей по наспех сооруженным гатям.  Это было весело. Федорова телега поминутно соскальзывала колесами в грязь и возница орал на нас: «Подмогнеть, чего расселись». Когда лошадь с нашей помощью вытягивала дядькин рыдван, он словно опомнясь, замечал, что княжескому архивариусу не к лицу пачкаться. За эти пару часов я вволю напрыгался, весь перемазался и набрал полные сапоги мерзкой болотной водицы.
Потом была долгая переправа через Воршу по импровизированному понтонному мосту из из свежесрубленных бревен. Колонна выбралась к бывшему Лакинску. Дорога пошла сквозь светлый березняк. Больше не нужно было прыгать с телеги в болото, и утопая по колено в грязи толкать ее под забористый мат возницы. Тут князевы лесорубы, ориентируясь по остаткам щебня и песка, загодя расчистили заросшие просеки. Скорость движения увеличилась. Мы ехали легко и непринужденно. Многие сотни ног и копыт, князева войска сгладили огрехи рубщиков. Однако, втоптанные в грязь молодые деревца, пеньки и наваленные на обочине елки и березы, говорили, что еще недавно вместо дороги был подлесок. Князь Иван Васильевич не любил губить подданных в набегах на Мертвый город. Папа обьяснял, что недостаток огнеприпасов для прожорливых автоматов Калашникова и запасных частей для ремонта машин вынудил князя снова пойти в Москву.  Война с Суздалем потребовала снова побеспокоить обитель немертвых.
Слегка разочарованный тем, что приключения ограничились переменой портянок, я привалился к теплому боку газовой бомбы и задремал.  Последнее, что я отобразил, были слова дяди Федора: — «Намаялся парнишка с непривычки».
Снились мне дороги с горелыми грузовиками и БТР и каменистые горные тропы, по которым я карабкался, весь обвешанный патронными лентами, с пулеметом на горбу.
В лицо ударил густо-красный свет. Я вынырнул из неглубого, тяжелого сна. Низкое солнце заглядывало в прямую, как стрела просеку. Тело было усталым, точно я и вправду таскал пудовую железяку. Маруська также размеренно топала по дороге. Отец вполголоса разговаривал с возницей, пользуясь тем, что их никто не слышит.
— Федор, ну ей Богу ты как маленький, — сказал он. — Заладил «диавольский», «диавольский»… Ты же знаешь, как я не люблю князя. Но тут он не виноват. Он бы давно бы снес Арсенальную башню.
— А что так? Чтой яму мешаеть?
— Ты ведь знаешь, что боеприпасы не хранятся долго. Без башни и ее поля все протухло бы за 50-100 лет. А благодаря ей, мы до сих пор пользуемся запасами, собранными Иваном Волковым, которым идет седьмой век. А без огнеприпаса побьют нас суздальцы.
— А вот почему Сергеич, он яё не чинить? — также непримиримо-яростно, возразил дядя Федор. — Ты ведь помнишь, что раньше все не так было. А я тоже грамотнай, слыхывал…
— И что же такое ты узнал? — поинтересовался папа.
— Башня гниеть, осыпается. Оттого, что какий-то там хвильтры работать перестали. Сам ведь видел хвигурки на башне прогнулись и поскособочились. А чего яму? Сидить в своей крепости. На нас ему наплювать. Что живем, что дохнем….
— Нет, Федор. Ты не знаешь… Все элементы отсечки расположены внутри. А в стазисном поле ничего разрушаться не может.
— А чего мы тогда болеем у нас на Ленинке, да мрем до времени?! — возразил дядька.
Но всеже я отметил, что голос возницы стал не таким уверенным.
— Арсенальная башня ловит стазисное поле, что идет из Мертвого города. Если поле усилилось, то это означает одно — под землей был запущен более мощный генератор. Вспомни, все случилось двадцать лет назад, буквально в один день… Мы с тобой знаем, как было раньше, и как потом стало…
— Иди ты Андрюшка, — поразился Федор.
Он надолго  замолчал.
Я чувствовал, как в дядьке борются противоречивые чувства.  Скрытая в тоннелях под развалинами бывшей столицы нечисть регулярно облагала данью живых. В каждом набеге на Москву гибли десятки людей. Этим не ограничивалось. Случалось, что перед Новым Годом, в темное время коротких сумрачных дней и долгих ночей, закутанные в блестящие саваны защитных костюмов, метрополитеновские добирались до передовых застав в Покрове. Они захватывали пленников столько, сколько могли увести, остальных убивали на месте. Потом волокли драгоценную живую добычу в потьма своих глубоких чертогов. Об участи тех, кто оказывался в метро, рассказывали полубыли-полусказки, после которых боязно было днем выйти на улицу.
Но к этому привыкли. Куда больше владимирцы теряли от немирного соседа на Севере. А подземные жители Мертвого города были где-то далеко, за непроезжими лесами, речками и болотами.
Но тут дяде Федору доходчиво обьяснили, что костлявая рука немертвых давно и крепко  держит его за горло, отнимая здоровье, силу, радость. Может быть возница вспомнил, как умирали его дети, как истаивала и сохла жена, как вокруг опошлялось и изгаживалось.
— Вот как, — сказал папа, и тут же прервался, обратясь ко мне. — Данилка ты не спишь?
— Нет, — отозвался я.
Я перестал следить за дыханием, и оно меня выдало.
— Предупреждать надо, — с досадой сказал отец. — Про то, что слышал — не болтай.
— Я что, глупый? — с досадой ответил я.
Я подумал, что если у меня хватает ума молчать про тайную летопись, в которой папа не придерживается канонических фактов и характеристик, порицает князя за недальновидность и трусость, то про такие разговоры можно не предупреждать. Но он не знает, что я регулярно читаю ее, пробираясь через нервный частокол отцовского почерка. И конечно же я ему об этом не скажу.
Возница пошарил в торбе и выволок невообразимо древнюю, пеструю из-за царапин и вмятин металлическую флягу. Он встряхнул, слушая как булькает жидкость внутри, воровато оглянулся по сторонам, открутил крышку и сделал пару  глотков. Потом Федор протянул емкость отцу:
— Хлебни за кумпанию. Помянем, кого с нами нет.
Отец принял фляжку и тоже приложился. Мой нос уловил запах ядреного деревенского самогона.
— Данилка, — позвал меня отец. — Ты не болтай. Узнают, кнутов дяде Федору дадут.
— Хорошо, — с досадой сказал я.
Раздражение возникло оттого, что в какой-то момент мне показалось, что папа предложит выпить вместе с ним.
— Между первой и второй… — намекнул возница.
— Оставь, — отказался отец. — Может оно жизнь тебе спасет.
— И то верно, — заметил дядя Федор. А потом добавил,  ни к кому не обращаясь. — И все равно антихристы наши виноваты. Людям горе, а им забава.
Папа на это ничего не ответил. Разговор прервался.
Телега покатила дальше.
Вечером, только мы встали на привал перед громадными Пекшинскими болотами, от князя прискакал нарочный. Он передал приказ князя немедленно прибыть в ставку. Мы с отцом поднялись и пошли. Возница проводил нас взглядом, в котором легко читалось про «ирода, который отдохнуть людям не даст».
Князь расположился со своим штабом в голове колонны. Прикрытый мощным заслоном своих ратников, владыка чувствовал себя в безопасности. Окруженный свитой прихлебателей и подпевал, князь расслаблялся от тягот похода крепким хлебным вином. Они расположились на поляне, вокруг огромного костра. Языки пламени вздымались выше человеческого роста, заставляя раскачиваться ветви деревьев. Компания гудела. Раздавались нестройные выкрики и пьяный хохот. Сновали князевы слуги, подтаскивая снедь. Пирующие хватали куски с  блюд, пачкаясь капающим мясным соком, лили в себя крепкую отраву, запивая водку медовухой. Пламя делало лица еще более красными, они лоснились от пота и жира.
Несмотря на то, что тут были самые родовитые люди Владимира, лучшие бойцы, одетые в дорогие доспехи и увешанные самым разрушительным оружием, выглядели они как дрессированные медведи, на потеху публике ходящие на задних лапах за кусок сахара.  Издали это сборище показалось мне клубком сросшихся человеческим тел, прирученным супермонстром, назначение которого  — неутомимо  лизать зад владыке.
Когда мы с отцом подошли к огню, князь сделал знак своей свите. Шум смолк. Владимирский князь не спеша встал и подошел, пробивая нас насквозь сосредоточенным и недобрым взглядом. Князь Иван Васильевич был высоким и сухощавым мужчиной с длинным лицом и пронзительно рыжей густой шевелюрой. Он делано улыбался, изображая радушного хозяина, но его зеленые глаза были полны скучающего презрения к ученому холопу.
— Что же ты Андрей Сергеевич нашим обществом брезговать стал? — поинтересовался князь у папы.
— Вы же сами, Ваше Высочество приказали мне ехать в обозе, — серьезно и строго ответил отец.
— Когда это? — притворно удивился князь.
— Когда изволили обругать меня за самоуправство и прогнать с глаз долой. А напоследок заметить, чтобы я не появлялся, — в голосе папы засквозила обида.
— Ты Сергеич пьян, что-ли? — князь Иван почти натурально изобразил недоумение. — Ну, пожурил, что без спросу взял телегу и пятерых землекопов… Ну, сказал про луковые и чесночные остатки из овощного подвала…
— Землекопы мне нужны были, чтобы на старом химзаводе выкопать бочки с реактивами. А телега, чтобы привезти. Зато теперь у нас газовые бомбы есть. А вы меня за них…
— Вот будешь теперь вспоминать… — ворчливо перебил отца Иван Васильевич. — Чашу меда сюда.
Хозяин Владимира не любил признавать свои ошибки.
Услужливо подскочивший холоп подал медовухи, влив туда стакан водки. Получился шмурдяк отменной мерзости.
— Пей, Сергеич, веселись. Нынче мы все в веселии перед трудами великими.
Отец с трудом выцедил эту пакость.
— Премного благодарен, — сказал он.
Я разочарованно подумал, что прав дядя Федор — из моего папы веревки вьют все, кому не лень. Я бы непременно сказал что-нибудь едкое.
Князь кивнул, сделал неопределенный жест, приглашая располагаться и оставил отца в покое.
Мы расположились в стороне от праздника жизни, где сидели такие же  как мы серые мышки. Зато из темноты было очень хорошо видно все действо.
Я стал исподволь разглядывать участников вечеринки. Как всегда на таких мероприятия тут были амазонки. Они развлекали гостей, смеялись и строили им глазки. При дворе они сильно оголяли грудь и обтягивали тело тонкими, яркими тканями, на радость боярам и служивому люду. Но тут они были в черной полевой форме, с оружием и выглядели во мраке ночи смертельно опасными призраками. Мне вдруг пришло в  голову, что телохранительницы княжны далеко не так безобидны, как это может показаться. Они сами называют себя «дикими кошками». А кошки только прикидываются ручными и до поры прячут острые когти в мягких подушечках лап. Однажды может настать день, когда на таком пиру амазонки порежут пьяных гостей, повинуясь приказу своей богини, которой тайно поклоняются.
Несмотря на закрытые лица, мне показалось, что я узнал тетю Веру, начальницу караула женской половины. У них с отцом был роман, который никак не мог завершиться законным браком. Она была молодой, светловолосой, ладной, красивой женщиной и я не понимал, чего папа тянет — Веру многие звали замуж. А дело было в бабке, которая всячески отговаривала и препятствовала этому, очень боясь, что «шалава» «окрутит» моего отца, а ее выгонит из дому, отправит к родственникам в деревню.
Тетя Вера смеялась и шутила с гостями, не отходя ни на шаг от высокой амазонки, которой они и остальные оказывали знаки особо внимания и уважения. Мне пришло в голову, что это должно быть дочь князя, недавно выпущенная из монастыря, где она училась грамоте, искусству управления и дипломатии, постигала рукопашный бой и тайны женской привлекательности.
Особенно активно вокруг нее терся младший Дуболомов. Как и все в роду Дуболомовых, Роман был крепким и кряжистым, удивительно ладным парнем. 3 года назад, он с прочими недорослями гонял голубей по крышам и лазил подглядывать  в окна женской половины дворца, но его отец, боярин Гаврила Никитич,  выхлопотал своему сынку должность ординарца при княжеском штабе. Отпрыск древнего рода разъезжал на громадном, под стать седоку, черном жеребце и был чрезвычайно важен и неприступен, выполняя копеечные поручения.
Сейчас, по моде наших вояк, чтобы показать себя во всей красе, Роман навьючил броник поверх кованых лат, напялил шлем с шишем, и повесил на пояс меч, длинный, широкий и неподьемный. Довершали его вооружение автомат со складным прикладом и подствольным гранатометом, кинжал и кобура с длинным крупнокалиберным револьвером, к которому не было патронов. Все это добро на пиру было нужно как рыбе зонтик, и служило созданию образа брутального мачо.
За Романом тянулась слава завзятого сердцееда, который не пропускает ни одной юбки: молодой боярин с большой охотой вносил свой вклад в дело прибавления подданных князя Ивана Васильевича.
Вот и сейчас, он как мог красовался перед амазонками, живописуя свои подвиги на поле брани и турнирах за шапку «первого поединщика». Девушки с интересом слушали его были-небылицы, которые он рассказывал не очень складно, зато живописно и артистично, искренне веря в свои слова. Княжеская дочь улыбалась молодому ловеласу и с удовольствием принимала его ухаживания.
Тетя Вера, приклеенная к девушке,  бросала на папу быстрые озабоченные взгляды, проверяя, как там ее ненаглядный. Отец выглядел потерянным и сидел с пустым кубком печально глядя в огонь. Может быть он думал о чем и я, коря себя за интеллигентскую мягкотелость. Папе пару раз поднесли от имени князя крепенького, и он безропотно выпил.
Князь безошибочно рассчитал момент, когда спиртное подействовало. Он подошел к папе, положил ему руку на спину.
— Сергеич, тут некоторые мои бояре боятся в город идти. Они говорят, что с нечистью сражаться бесполезно. Да и грех это. Просвети нас, архивариус, откуда нечисть пошла и почему ее бояться не надо.
— Это можно, — ответил отец. — Мне бы к огню поближе.
Папа явно достиг той стадии опьянения, когда все окружающие кажутся милыми и симпатичными. Ему очень захотелось поведать своим новым друзьям и всему миру нечто особенное. Он поднялся и покачиваясь двинулся к огню. Его с почетом усадили поближе к костру. Мне пришлось перебраться вместе с ним и поскольку место было только одно, встать за его спиной. Народ сгрудился вокруг, лязгая металлом доспехов.
— Я вам прочту то, что наш Пророк Господень написал об этом, — торжественно изрек отец.
— А… — разочаровано протянул кто-то сзади. — Мы книгу Преподобной с первого класса приходской школы заучивали наизусть.
— Кто сказал? — грозно поинтересовался князь. — Вывести вон!
Кого-то вытолкали из круга. Отчетливо раздался звук поджопника. «Иди-иди, недоросль» — напутствовали изгнанного. — «С тобой Ромка в люди ходить — сраму не оберешься».
По голосу это был Дуболомов — средний, первый боярин в свите князя, Повелитель Огня. Он был обучен обращению с жаробоем, и на время походов владел одним из антикварных джаггернаутов княжеского арсенала.
— Это написано Иваном Волковым, — с деланой скромностью сказал папа. Он явно наслаждался вниманием такого числа людей. Потом,  выждав, пока шум утихнет, продолжил. — Написано им самим, для самого себя. И, соответственно, безо всякого религиозного дурмана Преподобной.
Мне вдруг стало страшно. Не хватало, чтобы папу прокляли в церкви. Но пьяному море по колено. Папа достал из сумки расползшуюся пластиковую папку, в которой оказались листы бумаги, заполненные рядами четких и правильных букв. Должно быть текст бы напечатан в те времена, когда еще  работали компьютеры. Отец перелистнул изрядное количество страниц и начал заплетающимся языком:
«… Весна того года была на удивление дружной и скоротечной. В апреле стало по летнему жарко. Воскресным днем я валялся в ванной, изнывая от жары, как вдруг позвонил Василий. Я вылез из воды и оставляя мокрые следы на линолеуме, подошел к телефону.
— Привет Волчара, — приветствовал он меня. — Как жизнь?
— Плавлюсь, — ответил я. — Хотел в этом году кондиционер поставить, но вот не успел. Жара опередила.
— Можешь не тратится, — сказал он мрачно.
— А что так? — поинтересовался я. — Завтра конец света?
— Типа того, — ответил он. — Вот, послушай.
В трубке что-то зашипело, и на фоне помех вдруг раздался сигнал, похожий на незатейливую и печальную мелодию отбоя исполняемую на горне.
Мне почему-то вдруг стало безумно жаль себя. Вдруг отчетливо прорезали звуки, на которые на обращал внимания: шелест шин по асфальту, чирикание птиц, детские голоса. Сквозняк, который весело раскачивал занавески, показался ледяным арктическим вихрем.
— Что, учишься играть на трубе? — попытался пошутить я.
— Этот сигнал неделю назад назад поймали в Павлово, а вчера у нас в Троицке. Сегодня он опять повторился. Я прокрутил его тебе ускоренным в 10 тысяч раз. Биологи в шоке от падения активности митохондрий. Шеф приказал убрать с сайта данные по геомагнитному фону. А что по твоей части?
— Мы же надомники-лохотронщики, лженаукой занимаемся, — не удержался я, напомнив кандидату наук его наезды. Но преодолев себя, ответил по существу: — Второй день мои датчики поля ловят скачок потенциала. Происходит  это примерно в одно и тоже время, примерно в 12 часов дня. Что-то около 11 часов 55 минут вчера и 11 часов 57 минут сегодня.
— И ты… — выдохнул в трубку Громов. — Судный день пришел…»
— Андрей Сергеевич, — прервал папу князь, кое-как оправясь от  шока. — Людям не интересно. Ты своими словами. И не так издалека. Иначе мы тебя до утра слушать будем.
Папа и сам, похоже, понял, что наделал.  Он публично читал сверхсекретный документ из спецхрана, взятый им для проработки экспедиции в Мертвый Город. Документ, в котором черным по-белому написано, что никакой Иван Волков не пророк, не избранник Божий. И все было совсем не так, как пишет Преподобная. Отец даже протрезвел от испуга.
Но он сообразил, что показать страх и досаду — верная дорога к церковной анафеме. Князь, вопреки обыкновению, дал ему дельный совет.
Папа не спеша поднялся, сунул рукопись в сумку и продолжил импровизируя на ходу и подделываясь под церковного проповедника :
—  Божии мельницы мелют  медленно. Оттого, после неслышного людям трубного гласа прошло еще четыре месяца, прежде, чем беда предстала во всем своем безобразии. В один день 13 августа, плоды земные, скотина и птица налились ядом, от которого вымерли целые сельские регионы. Бедствие почти не коснулось Москвы. После случаев отравления продуктами с рынка, город перешел на свои складские запасы. В городе исчезли бродячие кошки и собаки, звери в зоопарке впали в спячку. К началу октября, синдром Х перекинулся на людей.
Улицы понемногу опустели, движение на дорогах почти прекратилось. Из общественного транспорта осталось только метро, да и то оно ходило с большими перерывами. Правительство разбежалось и сгинуло. Власть перешла к военным и милицейским, которые жестоко подавляли малейшие проявления недовольства, грабили, насиловали и убивали жителей. Деньги были отменены. Люди работали за паек, убирая трупы с улиц и очищая от мертвых дома.
С каждым днем становилось яснее, что город вымрет до последнего человека. На выездах появились блокпосты, которые не давали уйти из столицы. Волков и его люди не хотели погибать посреди холодного бетона и асфальта. Они стали готовить побег: собрали оружие, инструменты, подготовили транспорт.
За Пророком следила группа тайного сыска, а один из агентов был внедрен как его ученик и последователь.  Дальше вы все знаете. После предательства и попытки убийства, гнев Пророка был ужасен.
Ночь Огня  уничтожила многих причастных. Но некоторые из них выжили. Им в руки попали запасы микропористого стекла, джаггернауты и заряды к ним, переносные и стационарные биогенераторы. Они укрылись в подземельях, где больше не ходили поезда и пережили то самое страшное время, когда всю землю окутала смерть.
— Это мы знаем, — недовольно заметил  Юрий Дуболомов, который протолкался к самому огню. — Ты, архивариус, нам обьясни, отчего мы остались нормальными, а они в метре своей в вампиров превратились.
— Они не вампиры в научном смысле этого слова. Они не пьют кровь, — возразил отец.
— А чего же они такие, эти метростроевские, — нетерпеливо напомнил Дуболомов -средний.
— Чтобы выжить, они использовали «светлячки», мобильные генераторы, которые давали энергию, близкую к той, что была на поверхности Земли раньше. А наши предки усиливали генераторами собственный потенциал и приспосабливались к изменениям. Когда все прошло, новая энергетика Земли стала губительной для тех, кто пережил катастрофу под землей. Но излучение с поверхности все равно медленно проникает туда, в тоннели и на станции, превращая жителей метро в осклизлые мешки с дерьмом. Оттого они делают свои эмиттеры биополя все более, более мощными и высасывают жизнь из пленников. Их генераторы хоть дают возможность существования, все равно это подделка. Чтобы жить, вампир должен подпитываться от живой плоти.
Ответом отцу был тяжелый вздох.
— Насосавшийся энергии немертвый похож на человека. Вы можете не почувствовать разницы. Но стоит ему взглянуть вам в глаза, вы не сможете сопротивляться и позволите жизни уйти из вас до последней капли. Жертвы вампиров умирают медленно и мучительно при симптомах общего обескровливания. Без жизненной энергии кровь густеет и не может двигаться в капиллярах и мелких сосудах.
— Как же убить гадов, наука? — спросило сразу несколько голосов. — Светом? Чесноком? Серебром?
— Я вас уверяю, что вопреки суевериям, вампиры не боятся солнечного света. Под прикрытием сильного стазисного поля, вампир  прекрасно чувствует себя при любой освещенности.
— Мы лет семь тому мартвяка метростроевского споймали. Так он на рассвете за пять минут в осклизлую жижу превратился. Как же так? — спросил немолодой военный.
— Я помню, — ответил отец.  — Мы его ночью взяли в плен и несли до утра, чтобы целым доставить для опытов. С него капала разлагающаяся плоть, он выл от боли, но всеже оставался живым. Но с восходом солнца, энергетика местности из почти нейтральной стала активной, яньской. И бедолага растекся, несмотря на то, что мы его изо всех сил накрывали от света.
— Так оне енергии ентой боятся?
— Верно, — сказал отец. — А энергию эту накапливает дерево, лук, чеснок. Боятся вампиры и самогона, особенно если настоять его на ядреном чесноке. Если немертвый подойдет, лучше всего облиться из фляжки, которая должна быть у каждого под рукой…»
Эндфилд остановился, собираясь с мыслями и снова стал печатать.
«Тут все пропало. Какое-то время меня преследовали чудовищные глюки, когда оставаясь мальчик Данькой, я вдруг оказывался перед пультом управления капсулой, то нырял в темно-красную глубину женской утробы, слушая стук материнского сердца. Через мгновение, а может минуту или час все успокоилось. Я отметил, что это сработала контрольная программа, которая давала возможность просматривать только значимые участки воспоминаний. Когда тьма разошлась, стоял яркий день.
Сентябрьское солнце прошло точку кульминации и клонилось к закату. Его лучи утратили летнюю жгучесть, но давали тепло, хотя в тени было прохладно. Скрипели колеса и мерно тюкала копытами Маруська. После Покрова местность изменилась. Лес поредел, отодвинулся от дороги,  появились обширные луга.  Бесконечная дорога, поросшая травой и стала видна до горизонта. Впереди двигались конные разведчики, следом за ними тяжело шагала пехота. Князева дружина в броне двигалась впереди нас.
Я сидел рядом с отцом и через его плечо наблюдал, как тот, старательно выводит в большой черной тетради, с желтыми от времени страницами «в лето 2638».
– Ты не устал? – спросил он, виновато посмотев на меня. – Третий день. И зачем я тебя с собой взял?
– Мне интересно, папа.
– Интересно, – ворчливо говорит отец. – В старых книгах написано, что до Мертвого города можно было доехать за четыре часа.
– Иди ты, – удивился дядя Федор. – Это как же надо ехать. У моей кобылы ноги бы отвалились так бежать.
– Автомобили тогда легко делали по сто километров за час.
– Амтомобиль, это тебе не хрен собачий, – назидательно заметил возница. – Ох, не верю я в эти байки, однако. У нас тоже гробы на колесах тоже амтомобилями кличут. Дыма много, вонищи, а толку чуть, нечто он сто километров за час проедет, рассыплется.
– Этот, — наверное нет, – согласился отец.
– Толи дело моя Маруська: – напоил, корму задал и везет себе потихонечку. А нет овсу, пустил на лужок, пусть пасется. Но милая – Федор легонько шлепнул лошадь вожжами. Ее копыта чаще застучали по земле.
– Не обратно, а опять, – вяло возражает отец.
– Грамотнай. Эх, паря. Совсем дошел ты со своей наукой. И Надежду свою в гроб загнал. Ну на кого ты похож. В чем душа держится. У князя жопой угли из милости разогреваешь, ешь объедки княжеские. Бедняк ты. Нет у тебя ни угла своего, ни капиталу, да и руки уже, наверное, из другого места растут. Разве это занятие для мужика – бумажку чернилом пачкать, да пылищу книжну нюхать. Был бы ты крепкий хозяин, коровку бы имел, свинок, лошадок, пасеку. В лес бы хаживал, зверя, птицу бил бы. Не мытарил бы тебя ирод наш тогда. И женка твоя жива бы была. От молока парного и меда — все хвори проходят.
Отец промолчал. Он такой. На его месте я бы сказал, что когда у Федора хотели отнять лошадь за недоимку, он бегал занимать деньги у него, валялся в ногах, порывался целовать руки.
– То я гляжу, ты раздобрел, дядя Федор, – сказал я, глядя на тощего возчика – Мясо, каждый день кушаешь с пряниками медовыми, водочкой запиваешь. И не едешь ты сейчас к городу, где упыри на каждом углу, а на своем дворе, в баньке с молодухой паришься.
– Сынок твой, и то побойчей тебя будет, – после долгого молчания сказал возница. – Только язык у него больно язвенный.
Эта перепалка немного развеяла меня. В дороге все воспринимается по-другому.  Чувствуешь, что соскучился по дому. По его беленым стенам, которые пачкаются при малейшем прикосновении, тесноте комнат, скрипучим половицам со щелями, из которых тянет холодом. По бабке с ее бесконечными причитаниями, воркотней. Обедам «на скорую руку», за крошечным столиком на тесной, чадной кухоньке, с закопченными окнами, под треск дров в печи. Даже Сережка, с его девчоночьими привычками не казался таким отвратительным. Ссоры из-за того, кто должен сегодня идти за дровами, выносить помои кажутся милыми и смешными.
Солнце коснулось верхушек деревьев. Длинные тени от далекого леса протянулись через все поле. Мы понемногу вьезжали в сумерки. Тут я увидел, что дорогу наискось пересекла неглубокая канава, точно отделяя нашу землю от края мертвецов. Канава была кое-как засыпанна кусками асфальта, щебнем и песком. Ее стенки изнутри были покрыты стекловидной пленкой, через которую местами пробивалась трава. На дне стояли цветущие лужи с мутной зеленоватой водой.
– Что это, спросил я отца.
– То самое место, – сказал он, и лицо его изменилось. – Место, где Пророк скрыл наших предков от гнева земного и защищал от сил тьмы своими жаркими молниями.
Внезапно по обозу прошло какое-то движение. Вскоре раздался топот копыт, свист плети и приглушенный из-за расстояния крик: — «Архивариуса к светлейшему князю, спешно!». Посыльный – молодой дружинник в полном боевом снаряжении: кольчуге поверх телогрейки, шлеме, сделанном из старой армейской каски, с деревянным щитом, обитым ржавой жестью, широким, толстым мечом в ножнах на поясе и старым автоматом в чехле за спиной пробирался сквозь запруженную телегами дорогу. В поводу, он вел оседланного коня для отца.
— Архивариуса, к светлейшему князю! Спешно! – проорал куда-то в пространство вояка, лихо осаживая своего жеребца. – Быстрее!
Княжеский хронограф и архивариус должен быть при господине, записывая его славные деяния. Громогласный молодец швырнул поводья, чуть ли не в лицо папе. Я с огорчением отметил, что отец опять ничего не сделал, чтобы поставить на место молодого нахала. А ведь при князе дружинники называли папу на «вы», Андреем Сергеевичем.
Отец неловко, с третьей попытки, при помощи дяди Федора, под непрерывные понукания гонца и смех других возниц,  взгромоздился на лошадь.
— Держись Федора Ивановича, от телеги не отходи, — прокричал он на прощание. – Я скоро вернусь…
Это «скоро» длилось очень долго. Предоставленный самому себе, я стал разглядывать лошадь, которая тащила телегу позади: раздувающиеся ноздри,  обречено кивающую, в такт движению, голову, большие глаза, слезящиеся и печальные. Очень скоро это мне прискучило. Я улегся на дно телеги, улетев мыслями в высокое, пронзительно синее, холодное сентябрьское небо над нами.
— Вот, етитская сила, — выдохнул дядя Федор. — Тпру, Маруська, стой. Слыш, малец, — обратился он ко мне, — приехали.
Эти слова донеслись откуда-то издалека из другого, грязного и холодного мира, где несчастные лошади ползут по дорогам, волоча повозки с несмазанными колесами.
— Что случилось? – поинтересовался я поднимаясь.
Стало почти темно. Должно быть я действительно спал.
—  А, ничего.… Приплыли, — с досадой ответил дядя Федор.
Впереди было целое скопище телег. Особо нетерпеливые извозчики, пытаясь пробиться вперед, еще больше увеличивали хаос. Лошади ржали, люди ругались. Вокруг только и было слышно: «Куды прешь! Глаза разуй!».
— Там мосток узкий впереди, — произнес возница, доставая кисет и коротенькую, кривую трубку. – Таперича, долго простоим.
—  Речка, что — ли?
— Речка… — ворчливо сказал возница. – Канаву, котору проезжали, видел?
— Да.
— Так та канава, противу ентой, которая впереди, как блоха против лошади.
— Да ну?
— Вот те и ну… Мост даже пришлось строить. Когда мы тут  в прошлый раз хаживали, в ей трое, таких как я, могли друг на друга встать, и все равно, макушки не было бы видать у верхнего.
— Ну а засыпать?
— Засыпешь, как же, стенки твердые, ровные, что твой желоб. Засыпешь, а через малое время, глядь, снова дыра. Вода сносит. А бока никак не размоет. Они навроде стекла будут.
— А откуда это? – поинтересовался я, крайне заинтересованный.
— Оттеда, — ответил дядька Федор, и лицо у него стало торжественным и серьезным – Сказано в писании: — «И сходили молнии с неба по слову его, и жгли они мертвую плоть предавшихся нечистому».
— Дядя Федя, — вырвалось у меня. — Мне отец другое…
А спохватился и замолчал.
— Нашел кого слушать, ентого антилихента задрипанного. Ты сам посмотри, и устыдись парнек, своего маловерия.
Возница, наконец, закончил манипуляции с трубкой, и ловко выдернув уголек из пузатого, закопченного горшка, заскорузлыми пальцами, раскурил ядреный самосад.
– Только одним глазком взгляну, и назад, -сказал я.
— Валяй, паря, — благодушно разрешил возница. — Только не задерживайся, мало ли чаво.
Я, пользуясь разрешением, соскользнул с телеги, углубился в лес, чтобы миновать скопище беспокойно переминающихся с ноги на ногу лошадей и их заведенных, ругающихся возниц.
Повернул. Очень скоро деревья перед глазами разрежились, открыв вид на просеку шириной метров 10-15. Слева от меня была переправа. По предательски потрескивающим бревнам, возницы под уздцы переводили нервничающих лошадей. Издали это выглядело даже забавно. Страх животных, напряжение людей, крики, шум, брань, звуки плети и зуботычин – это пара конных и несколько спешившихся солдат  наводили порядок, осаживая нетерпеливых, которым нетерпелось перейти через мостик.
Я внимательно смотрел на то, что дядя Федор называл следом молний от молитв Пророка. Я усмехнулся наивности необразованного мужика. Ведь все знали, что это был след от выстрела джаггернаута – или как иначе его называли жаробоя.  Это оружие, носили как автомат или винтовку и стреляли безо всякой Божьей Матери, просто нажимая на спусковой крючок .
Толи Федор пудрил мне мозги, толи действительно не мог поверить, что те невзрачные, похожие на большие ружья железки, которые болтались на плечах Повелителей Огня, могли произвести столь чудовищные разрушения.
Я рассматривал следы от оружия Пророка, до тех пор, пока пласт земли не поехал у меня под ногами. Чтобы не упасть, я сбежал вниз, чувствуя, как подошвы сапог скользят по чему-то твердому, похожему на лед по своей гладкости. В голове вертелась только одна мысль, что тем же путем, без помощи веревки, я подняться не смогу. Мне удалось удержать равновесие и не рухнуть в грязь.
Первое, что бросилось в глаза внизу – это математическая правильность исполинского рва. Он тянулся на многие сотни метров и выходил на открытое место. В его узкой прорези, точно мушка в прицеле на фоне неба, были видны развалины. Я знал, что там когда-то был поселок Киржач.  Теперь от него остались только фундаменты домов в траве и эта,  укороченная  неумолимой силой времени, башня.
Я попытался представить силы, которые проделали эту борозду почти шестиметровой глубины. По дну пробегал ручеек, и мне удалось прикоснуться к основанию, скользкому как лед, и прочному как камень, похожему на темное, непрозрачное стекло. Я сделал несколько безрезультатных попыток, отбить хоть немного этого вещества, постучав рукоятью и острием ножа. Эти геологические изыскания привлекли внимание людей. Возницы стали показывать на меня пальцами и звать дружинников.  Я замахал руками, и подошел поближе.
Солдаты прекратили наводить порядок и обратились ко мне, наставив автомат:
— Ты хто есть? А нукось подмайся сюды.
Все это перемежалось поминаниями детородных органов, нехороших женщин и того, что они делали с моей матерью.
Я закричал в ответ, что я сын архивариуса, отец взял меня в поход. Я нечаянно оступился, и упал в овраг. Вылезти сам не могу. Если они меня не вытащат, то я пожалуюсь отцу, а он князю. А кроме того, я скажу лейтенанту Кротову, как меня тут обругали.
— Мы тебя вытащим, — прокричал старший, — а потом выясним, чей ты есть шпиёнт. Разложим и шомполами отходим, Целая ночь впереди, сам во всем признаешься. А ну лезь сюда, блядь, не то стрельну.
Делать было нечего. От князевых ратников «горячих» можно было получить в элементе. Я нырнул под мостик, и дал деру, моля Пресвятую Богородицу, чтобы эти уроды не кинулись в погоню.  Но не пронесло. Сзади зачавкала грязь под сапогами, донеслось: — «Стой! Стой!!», потом пару раз бабахнули выстрелы, где-то далеко и нестрашно провыли пули.
Честное слово, это была большая глупость.…  Подняться к началу оврага, потом идти к дороге, через лес и поле, взяв примерное упреждение, чтобы попасть в середину обоза к дяде Федору – таков был мой план.
Все его недостатки я почувствовал в полней мере, когда выбрался на поверхность. Башня Пророка была прямо передо мной. Она была когда-то огромной, а нынче стала старой, ветхой, лишившейся двух третей высоты. Кирпичи лежали грудой у ее основания. Когда-то  Пророк, которого папа именовал просто Иваном Волковым, держал тут оборону от вампиров и вурдалаков. Я посмотрел на заметно потемневшее небо, на темноту рва за моей спиной, и страх крепко схватил меня своими холодными липкими руками.
Вампиры не нападают в лесу даже ночью, а вот открытое поле, в котором одинокий путник виден издалека — лучшее место для их охоты на живого человека. Они схватят, уволокут в свои темные туннели, чтобы подвергать изощренным пыткам и медленно высасывать жизнь.
Я взял в руки ножик, который был раньше предметом моей гордости – остро заточенный, с 12 сантиметровым, прямым клинком и небольшой гардой. Но в холодном, продуваемом всеми ветрами полем, он показался таким хлипким и ненадежным. Я сунул его обратно.
«Вот если бы мне меч», — подумал я, — «А лучше автомат». Но тут же вспомнил, что против немертвых огнестрельное оружие бессильно. Мне пришло в голову мысль сконструировать автомат для метания заговоренных дубовых колышков, которыми только и можно убить немертвых. Развлекая себя подобным образом, я резво пересек поле, и углубился в лес, примерно прикинув, насколько должен был уйти обоз от моста.
По лесу было идти относительно безопасно, зато очень неудобно. Ветви и сучья драли одежду и хлестали по лицу, кустарник нещадно цеплялся за ноги. Мне подумалось, что вампиры совсем не дураки, чтобы соваться в лес.
На самом деле, как объяснял мой отец, бывшие люди, мутировавшие во времена Большого голода, совершенно не переносят энергетики  живых деревьев.  Кромешная тьма вдруг просветлела, глаза привыкли к отсутствию света.
Я обнаружил, что бреду по заросшему крапивой, мрачному еловому бору. До Киржача, на нашем пути попадались только лиственные леса, как меня угораздило попасть в чащобу, заросшую мрачными, траурными елками?
В голове опять зашевелился страх, на этот раз оттого, что я заблудился. Мне казалось — стоит войти в лес, и я буду в полной безопасности. Но оказалось все не так. Я вспомнил, что в этих местах должны водиться кабаны и волки, а я не имею даже огнива. И одежонка у меня хлипкая — телогрейка осталась в телеге дяди Федора. Осенняя ночь все сильнее выстужала мокрый лес, заставляя ежиться и стучать зубами от холода. «Где я?», — крутилось у меня в голове.
Громадность заросших лесом пространств, отделяющих меня от тепла и уюта нашей малогабаритной «ловушки» на черной стороне княжеского дворца, стала пониматься особенно остро — в  переходах на пустой желудок и ночевках без огня, наедине с опасностями ночи и подступающими холодами. За этими размышлениями я не заметил, что губы сами собой стали шептать: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя».
— А ну стой, — раздался страшный в своем спокойствии женский голос, сопровождаемый характерным щелчком курка.
Я остановился, по инерции продолжая просить Господа проявить снисходительность к малолетнему грешнику.
— Ты кто? — спросила женщина откуда-то сзади.
— А ты?
Спрашивать такое, в моем положении, будучи взятым на прицел невидимым противником, было, по меньшей мере, глупо. Но я так замерз и устал, что выдавал первое, что, приходило мне в голову.
Но собеседница, похоже, восприняла это, как крайнюю форму смелости, перемешанную с отчаянным юмором висельника.
Она коротко хихикнула, из чего я заключил, что это почти девчонка. Потом в спину мне уперся твердый и холодный предмет. Впрочем, то, что он был холодным, я узнал много позже, насквозь промерзшая спина ничего не чувствовала.
— Дернешься, — получишь пулю, на всякий случай предупредила меня девушка.
— У меня и стоять-то не сильно хорошо получается, — ответил я.
— Не остри, — оборвала она.
Восхитительно теплая женская рука провела по рукам, туловищу, залезла в карманы и сапоги, провела по ногам беспардонно паховую область. Член отреагировал спонтанной эррекцией, что нисколько не смутило девушку. Ей касалось даже было приятно касаться его своими пальцами. Чтобы я не дергался,  она  сильней вдавила ствол пистолета мне в спину.
— Сеньорита, — вдруг брякнул я, вспомнив, наверное, один из многочисленных романов в княжеской библиотеке. — Меня тронула ваша страстность, но мое сердце отдано другой, и я не могу ответить вам взаимностью.
Девица негодующе хрюкнула, что, однако, не помешало вытащить ей мой нож из ножен.
— Иди, хохмач, — сказала она, нарочито хмурым и серьезным тоном.
Очень скоро я оказался на поляне, где горел костер. Вокруг него сидели девушки в черной униформе, вооруженные мечами и короткими автоматами. Мне сразу стало понятно, что я попал к своим: ни у суздальцев, ни у тамбовцев, ни у лесного гулящего люда не было женщин — ратников. Их называли «дикими кошками» или амазонками, как воительниц незапамятной древности.
— Эй, девки, — закричала моя спутница. — Я шпиёнта поймала.
— Деревня, — вполголоса произнес я, обернувшись к ней. — Нет такого слова «шпиёнт».
Бросив взгляд на девицу, я понял, — точно свои: кольчужный подшлемник, каска — «вейдеровка»,  наплечная броня черненого металла, кевларовый противопульный жилет, на талии — широкий кожаный пояс со стальными вставками.  Мне показалось, что я даже узнал  девушку, но с маской, которая скрывала большую половину лица, эта амазонка была похожа на всех своих сестер из «ударного батальона», как называл отец корпус охраны ее высочества,  созданный первой княгиней, дочерью Пророка.
— Иди-иди, умник, — вдруг окрысилась она. — Сейчас старшая все из тебя все хохмочки повыбьет.
— Хорошо, веди его сюда,  — отозвались от костра. — А откуда он? Не наш ли случаем?
— Не, какой-то странный. Говорит чудно. Может суздальский, — крикнула моя конвоирша.
— Девочки, давайте веревку, колышек. Чья очередь яйца резать?
У костра прошло какое-то движение. Поднялись двое, на ходу надевая маски. Они что-то держали в руках.
Вспомнились страшилки о том, что «дикие кошки» кастрировали пленников во имя своей тайной богини перед тем, как убить. Не сильно соображая, что делаю, я сбил с ног амазонку и кинулся бежать. Но она умудрилась подсечь меня в падении и через секунду сидела на мне верхом, тыча ствол в лицо. Вскоре подоспели остальные, на ходу выдергивая из ножен ножи и мечи.
— Посмотрим, Катерина, кого ты нам привела, — произнесла «старшая», вглядываясь в мое лицо. — О, Господи, тебя-то как сюда занесло, Даниил?
Я вдруг понял, что это тетя Вера.
— С твоим папой все в порядке? — тревожно поинтересовалась амазонка, помогая мне подняться.
Она сделал знак своим, и те убрали веревку и деревяшку.
—  Да, наверное, — ответил я. — Его вызвали к князю.
Язык  не слишком хорошо слушался меня, зубы непроизвольно выбивали дробь.
— А что ж ты, горюшко? Искать его, что ли пошел, на ночь глядя? — ласково спросила она.
— Я это… — тут в моей речи случилась непроизвольная заминка, потому, что я никак не мог определить, что же со мной произошло, — отстал.
Амазонки дружно рассмеялись.
— Хорошо отстал, — произнесла тетя Вера. — Еще немного бы и до Мертвого города добежал. Обоз и войско стоят лагерем верстах в пяти за нами. Мы головной дозор.
— Ни фига себе — только и сказал я.
— Раз пришел, милости просим к костру. Не бросать же ребенка одного в лесу. Ганя, — обратилась она ко второй дикой кошке, — приглашай гостя.
— Пожалуйста, мальчик, присаживайся — произнесла амазонка.
Я понял, что под маской скрывается совсем молодая девушка, не намного старше меня. Это слово «мальчик» покоробило меня, но я счел за лучшее промолчать, тем более что мой язык сегодня уже чуть было, не довел меня до беды.
Вместо этого, я внимательно взглянул на эту ратницу. Она была высокой, вровень со мной, но казалась выше из-за каблуков. Боевая амуниция: наплечники, бронежилет и пояс не могли скрыть красоты ее тела: длинных ног, умопомрачительно тонкой талии, широкий бедер и развитой упругой груди. Мой бесцеремонный взгляд заставил ее смутиться.
— Садись, не бойся, — сказала она с усмешкой. — Чувствуй себя как дома, но не забывай, что в гостях.
— А я и не боюсь, — произнес я, усаживаясь к костру.
«Дикие кошки» сняли маски и шлемы. Они оказались совсем не страшными, несмотря на то, что глядели на меня изучающими, пристальными и недобрыми взглядами. Кое-кто из воительниц недовольно заворчал, обращаясь к старшей амазонке, но тетя Вера грозно цыкнула на них, и уселась рядом со мной. Мне дали обжигающую руки кружку с взваром трав, сдобренных хорошей порцией меда.
— Пей, а то простудишься, — сказала молодая амазонка, которую называли Ганя, снимая маску и устраиваясь напротив. — Если хочешь перекусить, у нас есть хлеб, сыр и колбаса.
Какая колбаса, какой сыр… Я был сражен наповал.
Амазонки были привлекательны, в личную гвардию княжны отбирали лучших из лучших, но эта девушка была самой красивой из всех, кого я видел раньше: сияющие светом молодой радости жизни и силы зеленые глаза, грива забранных в конский хвост волос цвета меди,  высокий лоб, соболиные брови, слегка вздернутый нос, твердый маленький подбородок.  Я не мог оторвать от нее взгляда, забыв обо всем на свете. Для меня не существовало ни темного леса, ни жарко горящего пламени костра, ни черных воительниц с их автоматами и мечами. Ничего кроме сияющей зелени глаз этой девушки, ее лица с правильными, словно точеными чертами и матовой нежной кожи.
— Данилка, очнись, ты чай мне на ноги проливаешь, – тетя Вера тронула меня за плечо. — А на Ганю успеешь  наглядеться, вся ночь впереди.
Ганя отвернулась, пряча смущение. Я опустил глаза, борясь с жарким румянцем и внезапно подступившей немотой, произнес:
— Руки замерзли, не слушаются, извините.
Вместо ответа тетя Вера накинула мне на плечи бушлат.
Кто-то из амазонок вполголоса произнес: — «Ишь ты, как ему наша Ганька понравилась».
— Где же тебя носило, Данилка, – с легкой иронией поинтересовалась тетя Вера.
— Да вот, было дело, – произнес я, отхлебывая из кружки. — Захотел посмотреть на ров, который остался от оружия Пророка, да и съехал туда.
Потом я долго, с огоньком рассказывал о своих мытарствах: бегу наперегонки с княжескими ратниками по раскисшей грязи, переход по голому полю и плутании в холодном, ночном лесу.
— А как на нас вышел? – поинтересовалась тетя Вера.
— Не знаю. Если бы не ваш пикет, наверное, прошел бы мимо, не заметил.
— Ой, и в вправду, девки, —  вставила, Катерина, та самая, которая взяла меня в плен. – Идет, ничего не видит, замерз весь, зуб на зуб не попадает. Бормочет что-то… Прислушалась – «Святый Боже». А когда я его обыскивала, вы знаете, что он мне сказал: «Извини», — говорит, —  «не могу ответить тебе взаимностью, мое сердце отдано другой».
Ратницы засмеялись.
— Это кому же, — поинтересовалась одна из молодых амазонок, — уж не Ганьке ли…
В ответ грохнул ядреный, заливистый смех. Бедная рыжеволосая девушка смутилась и обиделась.
— Ну ладно вам, кобылы, ржать, – осадила их тетя Вера. – Совсем девочку задразнили. Небось, досадно, что на вас самих так никто не смотрит. Сами знаете, что раньше он ее не видел никогда.
— И слов каких понабрался. Где слышал-то? – поинтересовалась одна из амазонок.
— Нигде, — не моргнув глазом, ответил я, — в книге прочел.
— Так ты грамотнай? – удивилась она.
— Грамотный.
— Ишь ты. Ну и чего в книжках пишут?
Лучше бы она этого не спрашивала. Все прочитанное намертво откладывалось у меня в памяти, и я мог воспроизвести это в любой момент.
Очень скоро амазонки раскрыв рты слушали печальную историю, которая случилась тысячу лет назад,  о любви виконта де Бражелона к Луизе де Лавальер.
Я позволил воображению раскрасить несколько схематичные образы, созданные Дюма. У меня они приобрели цвет, плотность и протяженность, наполнились четкими, узнаваемыми деталями. Я попытался передать слушательницам, то как я это представлял себе: прозрачность южных ночей, мерцание атласа, парчи и драгоценностей на костюмах придворных, танцы под церемонную и тягучую музыку в зале освещенном тысячами плошек и восковых свечей, шелест одежд, аромат духов, чувственную и порочную атмосферу двора французского самодержца. Воительницы слушали открыв рты от изумления. Они ахали и охали, на лицах девушек восхищение сменялось сочувствием, жалость гордостью. Глаза амазонок жадно следили за мной, ловя каждое слово. Особенно приятно было, что Ганя смотрела на меня  не отрываясь, в ее колдовских зеленых глазах, как мне показалось, сияли восхищение и любовь. Конечно, девушка наравне с другими просто восторгалась реалиями иной, красивой жизни, в которой мужчины галантны, находчивы, остроумны и мужественны, а дамы пленительно женственны и обворожительно прекрасны. Но что понятно взрослому, еще не знает мальчишка, который должен убедиться в этом разбив свой лоб. Я продолжал рассказ, пьянея от внимания воительниц и в первую очередь рыжеволосой амазонки. Вдруг поблизости раздалось конское ржание и знакомый голос прокричал:
— Здорово девоньки, здорово, красавицы, — раздался нетрезвый голос.
Это был младший сын боярина Дуболомова — Роман.
Амазонки молчали. Тогда он сделал круг около костра, шпорами и поводьями заставляя своего коня оглушительно ржать и подниматься на дыбы.
Резкий переход от проблем романтичного и страстного Рауля, роскошных нарядов Оры де Монтале, подлого де Варда,  корыстного выскочки Маленкорна к мерзостям нашей российской действительности показался мне особенно неприятным.
— Ну, здорово, коли не шутишь, — хмуро отозвалась тетя Вера. — С чем пожаловал, боярин.
— А чего? — подбоченясь в седле и пуская в ход ослепительную белозубую улыбку, спросил Роман — Или не рады мне, девчонки?
— Рады-то рады, но ехал бы ты, князев посланник своей дорогой, — сказала высокая грустная амазонка, которая за последний час не произнесла и двух слов.
— Аль не люб я вам боле? — осторожно поинтересовался боярин, пряча улыбку.
— Езжай, добрый человек своей дорогой, — с угрозой произнесла тетя Вера.
— И что так? — удивился младший Дуболомов и тут увидел меня. — Ага, нового кобеля нашли!? Ну-ка покажись, герой, голова с дырой.
— Надо-то чего? — спросил я поднимаясь и поворачиваясь к нему.
— Ты че тут делаешь? — тихо, но с угрозой в голосе произнес Роман, направляя на меня своего коня. — Дома сиди, или при отце… Неча тебе с девками отираться, мал еще.
— А куда я пойду, ночь на дворе, — стараясь не выдать своего страха, ответил я.
— Как пришел, так и уматывай, — боярин потянулся за плетью.
Он пустил своего чертового жеребца на меня. Конь пошел, мелкими шажками, играя мускулами на широкой груди, что есть силы бухая подкованными копытами и издавая пронзительное ржание.
Побежать или отскочить мне не позволила гордость, которая совершенно не к месту разыгралась после того как я был центром внимания и восхищения десятка молодых и весьма привлекательных женщин.
Романовский конь толкнул меня.  Я не удержался на ногах и свалился на Клавдию, ту самую амазонку, которая поинтересовалась, что же пишут в книгах. Клавдия пихнула соседку, та завалилась на амазонку которая была от нее справа. Воительницы вскочили:
— Ты чего, охренел, герой, голова с дырой — закричала Клавдия, боярину, оттолкнув меня, так, что я окончательно свалился.
Амазонки шумно выражали свое возмущение Роману, многие схватились за автоматы.
— Езжай, красивый, — сказала тетя Вера, — от греха. А то ведь так тебя проучим, что не то что на бабу,  на козу в сарае не встанет.
— Ладно-ладно, чертовы куклы, — боярин развернул своего жеребца и помчался во тьму. — Попомните  ночь эту у меня. И пащенку вашему все равно бошку разобью.
— Извини, парнек, — сказала Клавдия, помогая мне подняться.
— Да ладно, — произнес я.
— Кобель поганый, — сказала грустная амазонка, глядя вслед всаднику.
— Сама хороша, кобыла… Что заметила только? — зло бросила ей тетя Вера.
Грустная девушка тихо заплакала. Вера, увидев это подошла к ней, прижала ее к себе.
Амазонка зарыдала во весь голос, уткнувшись ей в плечо.
— Учу я вас, учу, дурочки, — произнесла начальница амазоном, гладя девушку по голове. — Не ты первая, не ты последняя. К бабке сходишь, и всего делов…
Поймав мой взгляд, она резко сменила тему:
— А не попить ли нам еще чайку, красавицы?
Женщины долго сидели молча, прихлебывая взвар из трав.
Наконец, одна из амазонок, не выдержала:
— И чего таким гнилым Бог красоту дает?
— Кожа белая, волосы русые, кудрявые. Плечи широкие, бедра узкие, руки сильные, ласковые. Снаружи ангел, а внутри пень трухлявый.
— Сами мы его девки избаловали. Все звали: «Роман, красавчик, приди, побудь».
— Что он тебе сказал?
— Что негоже родовитому боярину в жены  простолюдинку брать, — ответила грустная амазонка и снова заплакала.
Я догадался о чем идет речь и сидел, чувствуя, как кровь приливает к щекам, стараясь глядеть в свою чашку.
— Хорош, девки, — сказала, тетя Вера, взглянув на меня. — Не одни…
— А чего, пусть знает, как в жизни бывает, — сказала одна из воительниц. — Ведь годика через три таким же кобелем поганым станет…
— Если завтра ему этот придурок голову не разобьет, как обещал, — с тревогой произнесла тетя Вера.
— Я ему сам голову разобью, — запальчиво возразил ей я.
— Да ладно, не горячись, — сказала тетя Вера. — В силу войди сначала.
— А я его… — тут до меня дошло, что против ражего молодого боярина мне ничего не сделать. — А я его это… А я его из автомата, — с облегчением выдохнул я, и тут же сам испугался того, что сказал.
Амазонки переглянулись с усмешкой, но промолчали.
— А ты что, и в правду можешь? – поинтересовалась грустная.
— Я умею рожки патронами набивать, собирать автомат, разбирать, знаю, как целиться.
— Да ну, — немного ненатурально удивилась грустная амазонка. – Хочешь попробовать?
Всю ее печаль как ветром сдуло, глаза загорелись решительным и злым огнем, который она тут же пригасила приветливой улыбкой.
— Да, не откажусь, — ответил я.
— Подожди, Данилушка, я скоренько,  — попросила она и резко вскочив исчезла в темноте.
— Совсем Ленка ополоумела, — пробурчала про себя Клавдия.
Очень скоро амазонка вернулась с завернутым в холстину «мужским» автоматом, который, как я знал, назывался «калашниковым»..
— Ну, Данилка, вот, — произнесла Елена. – Покажи, какой ты молодец.
Под пристальными взглядами амазонок я развернул материю и обнаружил там новенький, в масле «калаш» без рожка. Я взял его в руки, снял с предохранителя. Тетя Вера с тревогой взглянула на меня, боясь, что я кого-нибудь случайно застрелю, но я дважды передернул затвор и спустил курок, держа ствол направленным в землю, чтобы показать, что оружие не заряжено.
— Молодец, — сказала Елена. — А что ты еще умеешь?
Я надавил на выступ на тыльной стороне ствольной коробки, снял ее, извлек пружину, затворную раму, отделил затвор. Немного подумав, снял газоотводную трубку и шомпол, как это было описано в «Наставлении», потом моя рука вдруг, неожиданно для меня самого, нырнула к прикладу и  извлекла металлический цилиндрик с инструментом, который я аккуратно положил на холстину, к остальным частям автомата.
— Ишь ты, — удивилась  амазонка. — А я и не знала, что там что-то есть… А собрать обратно сможешь? — хитро спросила она.
Я повторил все в обратном порядке, несколько раз  клацнул затвором, показывая, что оружие вполне работоспособно, снял с боевого взвода и поставил на предохранитель.
— Молодец, — сказала Елена.  — Хочешь стрельнуть?
Она протянула мне рожок с патронами.
— Попадешь в корягу на том конце поляны? – хитро, с мрачным торжеством поинтересовалась она.
— Я никогда не пробовал, — ответил я, вставляя магазин в «калаш».
— Эй, хорош. Не надо поднимать ночью тревогу.  — вмешалась тетя Вера. И добавила, отнимая автомат — Дай, сюда, это не игрушка.
— Тетя Вера, я смогу. Я правда попаду, — у меня в голосе прорезались просительные интонации.
И тут же получил от нее подзатыльник.
— Ишь чего удумала, — обратилась тетя Вера к амазонке. — Раньше нужно было мозгами работать…
Елена сникла, потом поднялась и ушла, забрав оружие.
Долгое время все сидели молча.
— Спой нам что — ли, Принцесса, — обратилась к рыжеволосой девушке Клавдия.
— Не хочется, — грустно ответила Ганя.
— Да ладно, брось, — произнесла Клавдия, усаживаясь рядом и подталкивая ее. — Я подпою.
Амазонка пошарила позади себя,  извлекла гитару из мешка, протянула ее девушке.
Ганя поломалась для приличия, потом провела по струнам, проверяя настройку, подкрутила колки.
— Давай нашу, — сказала она Клавдии.
Девушки запели. Никогда раньше я не слышал такого. Чувственные, глубокие голоса амазонок и звон струн гитары оттеснили на задний план, но не заглушили полностью звуки осенней ночи.  Шум ветра и шорох деревьев под порывами ветра наполнил песню особым,  тревожным колоритом. Всех слов я не запомнил, лишь только это:
Я лежала на ковре из васильков,
вспоминая свою первую любовь.
Лица девушек сделались торжественно-грустными, глаза казалось, светились особым неуловимым светом. Я, открыв от удивления рот, смотрел на рыжеволосую Ганю. Мне даже и представиться не могло, что простая мелодия, извлеченная простым перебором проволочек из фанерного ящичка и два женских голоса могут так просто перебросить в совершенно особый мир, живущий по совсем другим законам.
Тетя Вера с тревогой посмотрела на меня, потом на девушку, вздохнула и  ничего не сказала. Ганя поймала мой взгляд, сначала смутилась, а потом улыбнулась особенной, торжествующей улыбкой.
— Клава, — предложила она, — а давай ту самую.
— Ганя, ну тебя.
— Нет, давай, — продолжала настаивать Ганя.
Голоса поющих изменились под стать песне. Они стали резкими, высокими, разудалыми. Невозможными, не укладывающимися в голове стали слова, особенно припев: «Милый мой, твоя улыбка, манит, ранит, обжигает. И туманит, и дурманит, в дрожь меня бросает!».
В дрожь бросило и меня, в голове поплыли картинки, которых я не мог видеть в своей жизни: улицы, наполненные самодвижущимися экипажами и запруженные народом, движущиеся цветные тени в стеклянных окошечках больших ящиков, которые встречались в большинстве помещений. В довершение, чужой голос у меня в голове произнес дурацкое слово «пошлягер».
— Что? — переспросила тетя Вера.
— Пошлягер, — ответил я. — Пошлый шлягер.
— А? — рот у начальницы отряда долгое время не мог закрыться. Наконец, когда удивление прошло, она поинтересовалась. — Это что значит?
— Не знаю, — ответил я. — Само в голову пришло.
— Ума лишился, парень… — качая головой сказала тетя Вера. — Все вы, кобылы со своими песнями.
— Сейчас мы его поправим, — задорно произнесла Клавдия. — Давай про цыганскую звезду, — почти приказала она Гане.
Рыжеволосая амазонка стала играть совсем другую мелодию.
Девушки запели:
Мохнатый шмель — на душистый хмель,
цапля серая — в камыши.
А цыганская дочь — за любимым в ночь.
По родству бродяжьей души.
Амазонки оживились, заулыбались. Многие стали подпевать. Высоко над поляной взлетело:
Так вперед, за цыганской звездой кочевой,
на закат, где дрожат паруса…
— Тихо, тихо, — стала урезонивать разгулявшихся воительниц тетя Вера. — Не дай Бог услышит кто…
Я, не отрываясь, глядел в устремленные вдаль глаза рыжеволосой девушки. Как казалось мне, она глядела на меня. В ее глазах была мечтательная нежность. Будь я немного опытней, то понял бы, кому она адресована, по чьему следу в темном лесу мчалось воображение амазонки.
Глаза девушки наткнулись на мои, Ганя смутилась, заморгала, прекратила играть.
Воительницы недовольно зашумели, а тетя Вера, бросив свой взгляд на меня стала совсем мрачной.
— Ганя, спой еще, — раздались голоса.
Девушка вздохнула и ударила по струнам.
Они с Клавдией продолжили петь. В моей голове и так была каша. Когда ко всему, что случилось со мной сегодня добавилось явное, обращенное ко мне внимание девушки, мозги совсем отказали. Я не помнил, что пела девушка для меня. Лишь отдельные слова: «Все пройдет, и печаль и радость, все пройдет, так устроен свет» и «милая моя, солнышко лесное». Сознание, вытесняя все прочее, наполнял чудесный тембр ее голоса и сияние глаз. Сердце взлетало и падало, сладко сжималось от понимания того, что для меня, только для меня поет о любви девушка, лучше которой я не видел никогда раньше и не увижу».
Написав эти строки, Джек подумал, что мальчик Данилка, которым он когда-то возможно был, чертовски прав. Вспоминая лицо девушки, лицо Ники Громовой, он понял с каких давнопрошедших времен связаны они неразрывной связью взаимного влечения. Он вздохнул, и продолжил.
«…Пустынный, каменистый пейзаж, редкие пятна зелени, цепочка гор вдали. Я, как и мои товарищи, одет в зеленую форму.
На плече висел автомат с еще теплым от стрельбы стволом, на ногах были надеты кроссовки.
На обочине дороги рычал на малых оборотах странный гусеничный экипаж, который показался мне чуть ли не родным. Мне было непонятно теплое чувство к железному монстру, пока память не подсказала, из каких передряг вытаскивала отделение разведроты эта неказистая с виду, вооруженная скорострельной пушкой и пулеметом боевая десантная машина.
Двое, память напомнила, что их называют Федот и Маркиз, приволокли сильно избитого местного в длинной рубахе и съехавшей набок чалме. Он был загорелым, черноусым, обритым наголо немолодым человеком, непрерывно, как заклинание повторявшим «Не нада, не нада» и пытавшимся при этом вырваться из рук солдат, которые периодически поддавали ему ногами по ребрам за его дрыганье. От южанина несет резкой  хлорпикриновой вонью, которая, впрочем, не мог перебить запаха дерьма.
— Выкурили, духа! — сказал  молодой парень рядом со мной. — Там еще двое были. Не вылезли, задохнулись.
— А с этим что? — спросил я. — В расход?
— А хули с ним делать? — ответил он. — Правды все равно не скажет, а везти этого засранца в часть — на хуй надо. Тут Васька- сержант придумал кой чего…
«Духа» связали, поставили на ноги, надели веревку на шею. Башня БМД повернулась набок, ствол пушки опустился. Веревку привязали, так, чтобы душман стоял приподнявшись на цыпочках.
По знаку сержанта оператор-наводчик начал поднимать пушку. По мере того, как затягивается петля на шее, лицо «духа» начинало наливаться кровью. Он извиваясь, пыталя достать до земли ногами.
Периодически ствол опускался, чтобы дать духу вдохнуть воздуха. И я слышал, как несчастный хрипел: «Тойота дам, золот дам, жена дам, жопа дам». Неумолимый сержант, такой же как и я молодой парень, жестом показывал наводчику в башне — «Майна», наслаждаясь мучениями врага.
— Данилка, просыпайся, пора — тетя Вера толкнула меня в бок.
— А, что?! «Духи»? — я вскочил, шаря руками по сторонам в поисках автомата, но нашел лишь теплое, упругое бедро начальницы амазонок.
— Данила, ты что, одурел? — зашипела тетя Вера, ударив меня по руке.
Женщины засмеялись. Они уже были готовы, затянуты в свою черную форму, словно и не ложились спать вовсе.
— Просыпайся, горе мое, — сказала Вера Ивановна, протягивая мне кружку. — Лунатик.
— А что случилось? — осторожно поинтересовался я, пытаясь вспомнить, чего еще я натворил.
— Лунатик, точно, — непонятно чему радуясь сказала Клавдия. — Ганя пела песню про «черный тюльпан» и Лена спросила, что это такое. Так ты сказал, что это самолет, который гробы возил. И откуда ты все это знаешь…
— А сказал это таким басом, будто не мальчик вовсе, а мужик лет тридцати, — добавила тетя Вера.
— Чего не лянешь спросонья, — ответил я.
— Ладно, — сказала тетя Вера. — Мы выступаем через десять минут. А ты марш в обоз… И чтобы духу твоего тут не было.
Ганю мне удалось увидеть лишь под вечер, когда князь со своим штабом проскакал мимо телеги дяди Федора, согнав на обочину его и сотни других возниц. Рыжая амазонка ехала рядом с Иваном Васильевичем, по левую от него сторону. Она пронеслась совсем рядом со мной на белом жеребце, и мне показалось, что она улыбнулась мне. Я, забыв об осторожности, поднялся на телеге, чтобы как можно дольше видеть ее точеную, затянутую в черную кожу парадной формы фигурку. Как на грех в арьергарде свиты затесался молодой боярин Дуболомов. Роман потянулся было за плетью, но понял, что не успеет и лишь буркнул нечто неразборчивое.
— Не суйсь, если кнута попробовать не хочешь, — хмуро сказал дядя Федор, дергая меня за рукав.
— Отстань, старый, — грубо ответил я ему, пытаясь разглядеть в кавалькаде всадников девушку.
— А хрен с тобой, паря. Ктой из стражников протянет поперек спины, сразу ума прибавится.
Я опустился, тем более, что Гани уже не было видно. Я сидел, уставясь в точку, улыбаясь неизвестно чему, мурлыкая под нос: «Моей надежды яркий свет, я шел к вам столько долгих лет. Но вы вдвоем, вы не со мной».
— Эх, Данилка, — вздохнул возница. — Все ребята, как ребята, один ты чокнутый. Не для тебя она, дочка князева.
— Чего ты болтаешь, дядя Федор, — возразил я. — Никакая она не княжеская дочь, раз в лесу с амазонками ночует.
— Энто они ее к воинскому делу сызмальства приучили…
— Но ее не Рогнеда звать, а Ганя.
— Что Ганя, что Рогнеда, — возница усмехнулся. — Тебя Данькой ведь зовут и Данилой. А вырастешь, Бог даст, кликать будут Даниилом Андреичем. Я точно знаю, нашего ирода она дочь. Подрастет чуток, и отдадут ее за князя Суздальского, Григория.
— На кой ей эта дубина, — вырвалось у меня.
— Не твово ума дело, — рассудительно сказал дядя Федор. — Как ейный папаша решил, так и будет. А через то, польза великая.
— Какая, к ебене  — фене польза, — в сердцах сказал я.
— А вот тебя паря спросить забыли, — назидательно сказал дядя Федор. — Вот поженят наш князь и суздальский детей, конец войне придет проклятой.
— А по мне хрен с этой войной, лишь бы… — тут я понял, что говорю глупость и раскрываюсь перед ехидным мужичком, который с удовольствием раззвонит всем. — Да хуй с ней, пусть хоть  козлу ее отдадут .

Реклама
Рубрики:литература Метки: ,
  1. Комментариев нет.
  1. No trackbacks yet.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: